cursor

Жаботинский и Троцкий — параллельные биографии двух Прометеев

cursor Мнения 0 Comments

Эдуард Тополь — автор многих остросюжетных романов, в том числе романа «Завтра в России» (1987), предсказавшего ГКПЧ, романов «Красная площадь», «Журналист для Брежнева», «Любожид», «Красный газ», «Летающий джаз, или Когда мы были союзниками», готовит сейчас очередной роман «Юность Жаботинского».

 «Каждый из нас выполняет или выполнит роль Прометея в силу своих возможностей. И я нахожусь в числе тех, кто взял на себя наследие Прометея, и я считаю себя частицей тех, кто продолжает зажигать искру. И каждый из нас наказан за это и известным образом сослан в пустыню и закован в железо». В. Жаботинский

Сразу скажу: я не историк и не биограф Жаботинского или Троцкого. Сегодня по Троцкому уже масса специалистов в России, а в Израиле есть даже «Институт Жаботинского», так что лучше мне не заходить на их территорию.  Поэтому будем считать, что это просто разговор о судьбах двух гениальных евреев, поскольку сравнительный анализ их биографий напрашивается сам собой. Смотрите сами:

Жаботинский — один из основателей Израиля, создатель Бейтара, первоосновы Израильской армии.

Лев Троцкий — один из основателей СCCР, создатель Красной армии. Троцкий, он же Лейба Бронштейн, родился  26 октября [по новому календарю, 7 ноября] 1879 в Херсонской губернии, в Украине. В детстве, с десяти до пятнадцати лет, учился в Одессе.

Владимир (Зеэв), он же Вольф Евнович Жаботинский родился год спустя, но тоже в октябре, — 18 октября 1880, и тоже в Украине, и до 16 лет учился в Одессе (то есть, одновременно с Троцким).

19-летний Бронштейн был впервые арестован в январе 1898 года за антиправительственную агитацию и провел в одесской тюрьме почти два года.

Жаботинский был впервые арестован весной 1902 года по подозрению в антиправительственных публикациях и сидел в той же тюрьме.

Получается, что едва Бронштейн вышел из одесской тюрьмы, в нее сел Жаботинский. При царизме «политические» сидели в одиночных камерах в отдельном от уголовников корпусе, именно так они оба описывают свое пребывание в этой тюрьме – Жаботинский в «Повести моих дней», Троцкий в книге «Моя жизнь». (Поэтому в ТВ сериале «Троцкий» первый эпизод в тюрьме не реален) Выходит: если Жаботинский не угодил в ту камеру, где сидел Бронштейн, то угодил в соседнюю. А поскольку в этом корпусе сидели «политики» с куда большими сроками и ежевечерне, стоя в окнах, устраивали философские и политические доклады и дискуссии, то можно предполагать, что у Бронштейна и Жаботинского были одни и те же соседи и партнеры по диспутам.

Но и это не все. Прямо из тюрьмы Бронштейн был на четыре года отправлен в сибирскую ссылку под надзор полиции.

Хотя из тюрьмы Жаботинский был выпущен на свободу, но и он в течение нескольких лет оставался под надзором полиции.

И еще одна примечательная деталь: готовя фальшивые документы для побега из ссылки, Лев Бронштейн, как известно, выбрал себе фамилию старшего надзирателя одесской тюрьмы Троцкого — как раз в то время, когда этот надзиратель надзирал там за Жаботинским.

При этом, находясь в ссылке, Бронштейн-Троцкий активно занимался самообразованием (включая знакомство с работами классиков марксизма) и журналистикой: под псевдонимом «Антид Ото» опубликовал около тридцати статей и очерков в газете «Восточное обозрение».  Вот как он описал это в книге «Моя жизнь»: «Вскоре по прибытии в Усть-Кут я стал сотрудничать в иркутской газете «Восточное обозрение». Это был легальный провинциальный орган, созданный старыми ссыльными-народниками, но захватывавшийся эпизодически марксистами. Я начал с деревенских корреспонденций, ждал в волнении появления первой из них, был поддержан редакцией, перешел к литературной критике и публицистике. Чтоб найти псевдоним, я раскрыл наудачу итальянский словарь — выпало слово antidoto, и в течение долгих лет я подписывал свои статьи Антид Ото, разъясняя в шутку друзьям, что хочу вводить марксистское противоядие в легальную печать. Газета неожиданно для меня повысила мой гонорар с двух до четырех копеек за строку. Это было высшим выражением успеха. Я писал о крестьянстве, о русских классиках, об Ибсене, Гауптмане и Ницше, Мопассане и Эстонье, о Леониде Андрееве и Горьком. Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем».

Жаботинский. Недоучившись в гимназии, Жаботинский, уехал не в Сибирь, а в другую сторону, в Берн. В Бернском университете посещал, в частности, лекции по марксистской диалектике и одновременно занимался журналисткой деятельностью — был корреспондентом газеты «Одесский листок».  Осенью  1898   года переехал  в  Рим, откуда под случайным псевдонимом «Альталена» (по-итальянски «качели») посылал в «Одесские новости» статьи и очерки, и стал чрезвычайно популярным у одесских читателей.

Троцкий. Проживая в ссылке то в селе Усть-Кут, то в Нижне-Илимском и Верхоленске, 23-летний Бронштейн познакомился со многими бывшими и будущими революционными деятелями, включая  Урицкого и  Дзержинского.

Жаботинский. Перемещаясь по следам Дубоссарского и Кишиневского погромов, 23-летний Жаботинский познакомился со многими бывшими и будущими сионистскими деятелями – Дизингофом, Усышкиным, Бяликом, Тривусом, Темкиным. Вот как это произошло. Перед Пасхой 1903 года в маленьком городке Дубоссары близ Одессы толпа напала на евреев с призывом «Бей жидов – спасай Россию»! Затем пошли слухи о готовящихся нападениях в Одессе. Жаботинский: «Я засел за стол и написал десяток писем десятку еврейских деятелей, большую часть которых я не знал. Я предлагал наладить самооборону. Я не получил ответа, но прошла неделя, и ко мне заглянул друг детства, студент, у которого были контакты со всеми «движениями». Он сказал мне: «Зачем было  писать? Здесь уже есть группа самообороны, пойдем и увидишь». Мы поехали на Молдаванку, и там в просторной и пустой комнате, похожей на торговую контору, я увидел нескольких молодых людей, одним из них был Исраэль Тривус, мой друг с того дня».

По предложению Жаботинского они создают «Комитет самообороны»

На следующее утро Жаботинский идет с Тривусом просить поддержки у Меира Дизенгофа, преуспевающего купца. Дизенгоф предлагает им отправиться на сбор пожертвований немедленно.  Обойдя десяток еврейских богачей, они за один день собрали 5 тысяч рублей. Затем Жаботинский и Тривус навещают двух еврейских торговцев оружием. Польщенный визитом самого Альталены, владелец оружейного магазина дарит им двадцать револьверов, а остальные продает по дешевке, «в кредит» и без надежды на оплату.  Рискуя попасть в руки полиции, Тривус и Жаботинский приносят револьверы в ту же «торговую контору», устраивают там оружейный склад — ломы, кухонные ножи, ножи для убоя скота. Теперь еврейская молодежь — каждый с «запиской» от членов «Комитета самообороны» — приходят и получают оружие для своих бригад.

Жаботинский: «Скоро все ящики в столах у Генриха наполнились «бульдогами» и патронами. Разбирали их бойко, с утра до ночи приходили студенты, мясники, экстерны, носильщики, подмастерья, показывали записки от членов комитета и уходили со вздутым карманом».

Член подпольной сионистской организации привозит им гектограф, бумагу, краски и другие материалы для печати листовок. Анилиновыми чернилами Жаботинский печатными буквами пишет листовки на русском языке, Тривус — на идиш. С помощью керосинки, на которой они варили желатин, глицерин и еще какие-то компоненты для гектографа, они печатают эти листовки.  Их содержание простое: две статьи из уголовного кодекса, в которых сказано, что убивший в целях самообороны освобождается от наказания, и несколько слов ободрения к еврейской молодежи, чтобы она не давала резать евреев как скот.  Каждый, кто приходил за оружием для бригад самообороны, получал пачку свежеотпечатанных листовок.

А теперь Троцкий: «Первоначально мы варили гектограф и печатали прокламации у себя в комнате по ночам. Кто-нибудь стоял во дворе на страже. В открытой печке заготовлены были спички и керосин, чтоб в случае опасности сжечь улики. Все было крайне наивно. Но жандармы были тогда немногим опытнее нас. Я писал прокламации или статьи, затем переписывал их печатными буквами для гектографа. Я выводил печатные буквы с величайшей тщательностью, считая делом чести добиться того, чтобы даже плохо грамотному рабочему можно было без труда разобрать прокламацию, сошедшую с нашего гектографа. Каждая страница требовала не менее двух часов. Иногда я в течение недели не разгибал спины, отрываясь только для собраний и занятий в кружках. Позже мы перенесли свою печатню на квартиру пожилого рабочего, который потерял зрение при несчастном случае в цехе. Квартиру он предоставил нам без колебаний. «Для слепого везде тюрьма», — говорил он со спокойной усмешкой. Постепенно мы сосредоточивали у него большой запас глицерина, желатина и бумаги. Работали ночью. Запущенная комната с потолком над самой головой имела жалкий, поистине нищенский вид. На железной печке мы готовили революционное варево, выливая его затем на жестяной лист. Слепой уверенней всех двигался в полутемной комнате, помогая нам. Молодой рабочий и работница с благоговением взглядывали друг на друга, когда я снимал с гектографа свежеотпечатанный лист. Зато какое чувство удовлетворения доставляли сведения с заводов о том, как рабочие жадно читали, передавали друг другу и горячо обсуждали таинственные листки с лиловыми буквами. Они воображали автора листков могущественной и таинственной фигурой, которая проникает во все заводы, знает, что происходит в цехах, и через 24 часа уже отвечает на события свежими листками. Если б сверху «трезвым» взглядом поглядеть на эту группку молодежи, копошащейся в полутьме вокруг жалкого гектографа, — какой убогой фантазией представился бы ее замысел повалить могущественное вековое государство? И, однако же, замысел удался на протяжении одного человеческого поколения…»

То есть, заметьте: практически, в одно и то же время в царской империи они начинали почти одинаково – с гектографа, с листовок…

Но перейдем к последующим вехам.

Троцкий. Сбежав из ссылки, Троцкий прибыл в , стал постоянным сотрудником ленинской «Искры», выступал на собраниях эмигрантов и быстро приобрёл известность. (В двадцатые годы прошлого века мой отец видел выступления Троцкого на митингах в Баку. Папа рассказывал мне, что Троцкий покорял и завораживал любую толпу)  Луначарский о молодом Троцком писал: «Заграничную публику Троцкий поразил своим красноречием, значительным для молодого человека образованием и апломбом… Очень серьёзно к нему не относились по его молодости, но все решительно признавали за ним выдающийся ораторский талант и, конечно, чувствовали, что это не цыплёнок, а орлёнок».

Жаботинский.  С шестнадцати лет – профессиональный журналист, поэт и писатель, о таланте которого восторженно отзывались Горький, Короленко и Осоргин, а Куприн написал, что, если бы Жаботинский не увлёкся сионистской деятельностью, он бы вырос в «орла русской литературы». Что касается ораторского таланта, то после выступлений Жаботинского на митингах с его переводом «Сказания о погроме» Бялика, писатель Ан-ский (автор «Дибука») написал: «Нет на свете красавицы, пользующейся таким обожанием, какое окружало Жаботинского в его молодые годы в Одессе». А участник этих митингов сообщает: «Еврейская молодежь и члены отрядов самообороны собирались вместе и читали вслух русский перевод этого будоражившего стихотворения. Счастлив был тот, кому доставалась переснятая копия, а совсем счастливым выпала честь слушать, как Жаботинский читает его на наших тайных нелегальных митингах».

Троцкий. В 1903 году, на II съезде РСДРП (сначала в Брюсселе, а потом в Лондоне) Троцкий так горячо поддерживал Ленина, что Рязанов окрестил его «ленинской дубинкой».

Жаботинский: В начале 1904 года переехал в Санкт-Петербург и вошёл в состав редколлегии сионистского журнала на русском языке «Еврейская жизнь». В своих статьях вёл ожесточённую полемику против сторонников ассимиляции. Стал одним из создателей «Союза для достижения полноправия еврейского народа в России». В августе 1905 года был делегирован на VI сионистский конгресс в Базеле, и с этого момента начинает принимать активное участие в сионистском движении.

Троцкий. На этом, состоявшемся под председательством Теодора Герцля VI Сионистском конгрессе, Троцкий присутствовал в качестве корреспондента «Искры». По его мнению, этот съезд продемонстрировал «полное разложение сионизма», кроме того, в своей статье Троцкий ехидно высмеял Герцля.

    Жаботинский: «О моих похождениях на конгрессе можно было бы написать очень веселую комедию. Прежде всего, у меня еще не было права участвовать в нем, ибо мне не хватало почти полутора лет до требуемого возраста, и я не помню, кто были те добрые лжесвидетели, которые присягнули, что мне 24 года. Было у меня детское выражение лица, и служащий, раздававший билеты, отказался впустить меня, пока я не представлю свидетелей. После этого я слонялся, в одиночестве, по коридорам казино.… Герцль произвел на меня колоссальное впечатление — это не преувеличение, другого слова я не могу подобрать, кроме как «колоссальное», а я вообще-то нелегко поклоняюсь личности. Из всех встреч жизни я не помню человека, который бы «произвел на меня впечатление» ни до, ни после Герцля. Только здесь я почувствовал, что стою перед истинным избранником судьбы, пророком и вождем милостью Божьей, что полезно даже заблуждаться и ошибаться, следуя за ним, и по сей день чудится мне, что я слышу его звонкий голос, когда он клянется перед нами: «Если я забуду тебя, о Иерусалим…» Я верил его клятве, все мы верили, но голосовал я против него… [речь идет о расколе конгресса при голосовании по проекту Герцля об образовании еврейского государства в Уганде – Э.Т.] И странное дело: я почувствовал, что после этого голосования конгресс вознесся на высоту, несравнимую с уровнем его начала. Вопреки расколу и слезам досады, сообщалось ему какое-то внутреннее единство, более глубокое — голосовавшие «против» сблизились с голосовавшими «за» духовной близостью, которой не было прежде».

Итак, фиксирую этот исторический перекресток судеб Троцкого и Жаботинского. 23 августа 1903 года в Лондоне победой большевиков закончился Второй съезд РСДРП, и прямо оттуда 24-летний Троцкий отправляется в Базель на Шестой Сионистский Конгресс, где, хотя и коротко, выступал 23-летний Владимир Жаботинский.  Вряд ли они там познакомились (иначе либо тот, либо другой написали бы об этом), но то, что Троцкий, как журналист, присутствовал в зале во время выступления Жаботинского – вполне вероятно. Во всяком случае, раскол сионистов при голосовании угандийского проекта Троцкий назвал «полным разложением сионизма», а Жаботинский  счел, что «после этого голосования конгресс вознесся на высоту, несравнимую с уровнем его начала».

(Продолжение следует)

ТЭГИ: