Книга памяти: Михаил Генделев - в стихах, словах и друзьях

Миша ушел. Остались стихи и эти слова, рвущиеся из сердца и рвущие сердца.

Записи в Книге памяти оставили:

Михаил Генделев

…Мы были очень близки. Я познакомился с ним примерно в то же время, как он приехал в Израиль (в семьдесят седьмом), он всегда читал мне свои стихи, написанные от руки – он всегда писал от руки. Последнее стихотворение я напечатал ему на компьютере за день до того, как поехал в больницу.
Как это ни печально и страшно, он стал классиком. Это стихотворение осталось у меня, но мне сейчас очень грустно, поэтому я не хочу и не буду читать сейчас его стихотворение. Может быть после похорон…

Лев Меламид,
писатель, журналист, редактор, один из ближайших друзей Михаила Генделева (Иерусалим)

...Я люблю мой русский - Пушкина, Гоголя, Набокова, Мандельштама, Пастернака, Платонова, Бродского, Вознесенского, Генделева.
Каждое предложение любого из них не перепутаю с предложением другого. Поэтому они все вместе есть родной русский.

Ты смотришь оттуда сюда, а я отсюда туда и мы видим друг друга.

Миша! Салют!

Борис Березовский,
Лондон

...Не знаю, почему я был так уверен, что Миша из этой истории выкарабкается. Наверно, потому что плохо представлял себе свою жизнь без него. Мы очень дружили и виделись постоянно - как не расставались. За несколько дней до беды позвонил Веллер и сказало, что Мише стало лучше, и я уже совсем успокоился. Никогда ещё не испытывал такую растерянность от ухода близкого человека - как-то в этот раз особенно неправильно. Звонит телефон, а я слышу его голос: "Привет, дорогой мой..."

Андрей Макаревич,
поэт, музыкант, лидер группы "Машина времени" (Москва)

…Миша всегда озадачивал меня какой-то вызывающей необычайностью – эксцентричный облик, безразмерный круг знакомств, где легко умещались несовместимые, казалось бы, персонажи, нетривиальная для поэта тяга к роскоши, при том, что и представления о роскоши были у него вполне нетривиальны.
Все это в купе с его бурной и не всегда понятной для меня деятельностью, совсем, мягко говоря, не связанной с искусством, довольно существенно мешало понять, каким он был замечательным и уникальным поэтом. А он им был. И он был им прежде всего, как бы он ни заслонял свою трепещущую поэтическую материю бурлеском своей повседневной поведенческой жестикуляции.
Он был профессиональный хозяин дома, изобретальнейший повар, строгий, но справедливый начальник стола, изготовитель и держатель десятков водочных настоек, разлитых по коллекционным хрусталям. В его доме было настолько тепло и торжественно, что поэзия казалась совсем избыточной, чтобы не сказать факультативной. А она при этом была главной, а по прошествии времени наверняка окажется и единственной в прекрасной и причудливой Мишиной жизни.
Почти при каждой нашей встрече Миша говорил: "Если выберешься в Иерусалим, непременно остановись у меня. Я уверен - тебе понравится". "Миша, - говорил я ему. - И я уверен, что мне понравится. Обязательно приеду к тебе. Но куда нам торопиться - вся ведь жизнь впереди". Ну и вот…

Лев Рубинштейн,
поэт, эссеист (Москва)

…Ровно 40 лет нашей дружбы и 20 дней разницы в дне рождения - это практически вся прожитая в зрелом возрасте жизнь. Сначала питерский клуб Меридиан, нам нет еще 20 лет, каждый вторник ожидание новой песни на Мишины стихи и музыку Лени Нирмана или Ларисы Герштейн, потом ночные посиделки под его чтение и бренчание гитары, внезапный отъезд, прощание навсегда, но еще потом - неожиданное возвращение, регулярные встречи то в Питере, то в Москве, сборка записок его кулинарного Общества Чистых Тарелок, новые книги потрясающих стихов, многие из которых он неожиданно и без комментариев присылал нам по интернету…
И наконец, скорбное извещение, как с фронта, на котором он всю жизнь бился с неправдой и несправедливостью, а последние годы - с болезнями. Дальше выхода нет - будем жить памятью, потому что для нас и наших общих друзей он навсегда останется таким же, как 20 лет назад, на нашей кухне 8 апреля 1989 года, в свой первый неожиданный приезд из Израиля в Питер - четыре утра, звонок в дверь, на пороге невероятный и нереальный в те времена Генделев: "Привет, ребята, я не поздно?"…
Спасибо, что Вы поместили эту фотографию на виртуальную обложку Книги (увы!) теперь Его Памяти. И навсегда для большинства из нас Миша останется Великим Поэтом, Настоящим Мужиком и Замечательным Другом, впрочем, таким, каким он и был в реальности. Вечная ему память!

Сергей Синельников, Татьяна Соломоник,
писатели, журналисты (Санкт-Петербург)

М.Г.

…Аппетитно одевался, меняя жилетки и галстуки-бабочки, элегантно и со вкусом кашеварил, мурча перетекал из Москвы в небесный Иерусалим – приехало "наше всё", так мы его называли за глаза с его подачи..
Миша обладал одной редкой чертой натуры, - неленивостью, - он скрупулезно относился к деталям, будь то приготовление телятины по-льежски с яблоками или стихосочинительство: разложенные ингридиенты для кулинарного объедения получали одинаково пропорциональную порцию внимания как и исчерканные листы черновиков рождающегося стиха: "ешь давай – это феерически вкусно, а я тебе новое стихотворение прочту...". Никогда не относился свысока к дыркам в образовании, объяснял с удовольствием, что имел в виду, терпеливо, как будто ребенка, воспитывал – знания у него были поистине энциклопедические. Хотелось выпрямить спинку и тоже, как Миша, знать про.., читать это.., разбираться втом вчем совсем непонимаю – стихах, например.
Но больше всего Мишина неленивость заключалась во внимательности к людям, ко всем ингредиентам их натуры, он видел каждого объемно и до сердцевины и никогда не отворачивал лица: "приезжай, нам надо поговорить", – это значило будем говорить обо мне сегодняшней, и только внимательно выслушав и дав ощущение заботы без прищура, мягко, но авторитарно растолковывал про жизнь, про любовь, про мальчиков и девочек, про стихи, про счастье.., про меня.
Заигрывая, сокрушался, что мало того что после смерти придется еще долго ждать прибытия любимой жены и подруг, но и того, что после распределителя может оказаться с ними по разные стороны забора.
Надеюсь ТАМ один большой зал ожидания для всех, а земное время просто отключено.

М.Г. 2004

Лена Островская,
Иерусалим

...Я познакомился с Мишей Генделевым в Иерусалиме, летом 1990 года. Многие стихи и поэмы, с которыми он впоследствии стал широко известен российскому читателю, в ту пору ещё не были написаны. Но другие - такие, как "Ночные манёвры под Бейт-Джубрин" или "Я к вам вернусь...", - уже существовали, и мы знали их наизусть (как и отрывки из некоторых его прозаических текстов, служившие в нашем узком кругу присказками и крылатыми фразами). Генделев был, невзирая на напускную свою мрачность и поэтическую серьёзность, человек необыкновенно весёлый, озорной и общительный. В его квартире под крышей дома на Бен-Гиллель всегда бурлила отчаянная русско-иерусалимская жизнь, не прекращавшаяся даже с отъездами хозяина в путешествия...
Тема старости и приближающейся смерти в Мишиных разговорах всегда присутствовала, но даже после того, как ему удалили верхушки лёгких, и весь он раздулся от принимаемых стероидов, трудно было поверить, что он это всерьёз: он был, наверное, один из самых жизнерадостных и жизнеутверждающих людей, каких я знал. Трудно представить себе, что больше мы с ним никогда не выпьем, ни в московской его квартире на Колобовском, ни под крышей иерусалимского Арбата, ни в театре Райхельгауза на Трубной, где он в последние 10 лет взял обычай отмечать дни рождения...
Прощай, Михаил Самюэлевич, да будет иерусалимская земля тебе пухом.

Антон Носик,
писатель, журналист (Москва)

(Фотоальбом Антона Носика, посвященный Михаилу Генделеву, - здесь )

...У меня есть очень личные, очень давние воспоминания о нем – еще когда мы не были знакомы: в Ленинграде 70-х пели песни на стихи какого-то "Генделева, который свалил в Израиль". Их принесли в нашу редакционную компанию только что оказавшиеся в ней после филфака Серега Саульский и Мишка Веллер. Это был уже фольклор. С автором я встретился лет через двадцать – в Иерусалиме. И тут начинаются воспоминания другие, тоже личные.
Но кого это волнует?
Гораздо важнее то общее, что он собой представлял для нас всех – и тех, кто знал Мишу и тех, кто не знал. Для русской литературы, для Израиля, для культуры русского зарубежья, русской культуры вообще и русских израильтян, в частности. Это еще не до конца осознанно, по крайней мере, четко не сформулировано. Возможно, это и нельзя было говорить вслух – при чужих и о чужих. Про живых так не говорят. Но с сегодняшней ночи - можно.
Сегодня ночью ушел лучший современный русский поэт. Поэт уровня Мандельштама и Бродского. Я чисто случайно называю еврейские имена, поскольку говорю сейчас только об уровне. По силе он им не уступает. А по содержанию… В отличие от этих великих русских классиков он не чурался своего еврейства, он обрел здесь свободу от стеснения за себя, не среди тех родившегося для пишущего по-русски. Потому он лучше, чем кто-либо другой, выражал специфически наше отношение к себе, к стране, к войне, к Богу. Он писал очень еврейские, очень израильские стихи на таком до грубости изысканном русском языке, которого уже нет даже в России.
Мы потеряли классика. Но как классно, что он среди нас был. Что так повезло русской словесности.

Владимир Бейдер,
писатель, журналист,
ведущий программы "Персона" (Иерусалим)

Михаил Генделев

...Это ужасная потеря, потому что Миша, Миша Генделев, был из поколения динозавров. Из поколения уходящих людей, крупных поэтов. Хотя поэтов нельзя сравнивать, для меня он был уровнем Бродского. У Миши было особое отношение к поэзии – не как к игре, а как к трагическому протеканию жизни.
Он был поэтом всегда. Не писал стихи, а ими жил. Это единственное, к чему он был предназначен.
Я давно знаю его стихи и очень люблю. В том числе поздние. Сложные для понимания, через которые нужно продираться, как через густой лес. А вот лично мы познакомились сравнительно недавно. Я доверял ему настолько, что единственному из московских друзей показал свой неоконченный фильм про Ивана Грозного.
Он очень хотел посмотреть, словно чувствовал… Все просил, покажи, покажи. Я ему одному показал. Он сидел один в зале. И сразу придумал название, сказав, что фильм должен называться "Царь". Одно короткое слово – "Царь". Так с тех пор этот фильм и называется. Я искал это название. Миша помог.
Это был особый человек. Вместе с ним ушел целый мир – дружбы, поэзии, особых отношений. Но стихи остаются…

Павел Лунгин,
кинорежиссер, народный артист РФ
(Париж - Москва)

…Я познакомилась с Мишей в апреле 1988 года, когда он впервые приехал в Ленинград после многолетнего житья в Израиле. Хотя стихи его к этому времени уже читала: у многих его друзей, в число которых входил и мой муж, имелись изданные в Иерусалиме генделевские книжки. "Послания к лемурам" я, во всяком случае, знала едва ли не наизусть.
На фоне размеренно-серенького ленинградского пейзажа преувеличенно экспансивный, подчеркнуто смуглокожий Генделев, облаченный в нечто немыслимо замшевое и оранжевое, производил сложное впечатление: то ли райской птицы, то ли (громко)говорящего попугая… Таксисты на Невском, завидев взмах его руки, только увеличивали скорость…
Переменить, сломать стереотип отношения к себе, который сложился у друзей твоей юности, когда гением считался каждый первый и каждый из этих гениев мог со вздохом заметить, что "Нобелевскую премию дали, пожалуй, не тому", - мало кому удается. Когда вышло "Неполное собрание сочинений" Генделева, то даже иронически настроенные знакомцы были вынуждены признать, что автор этих стихов по праву претендует на место в первом ряду современных поэтов, пишущих на русском языке, ежели только этот ряд существует.
Строчка "из Генделева" приходится к месту едва ли не в каждой филологической лекции: идет ли речь об иронии ("Ирония летает по ночам. / Сова ее, бессонная с заката, / при свете пристальном подслеповата — / сидит в дупле, но в полуночный час / летит добытчица и ищет нам добычу, / все видит, видит то, чего и нет, / и тушки теплые приносит на обед, / то в скобках клюва, то в когтях кавычек"…), или о порядке слов в предложении ("Когда я ввязался в русскую речь / как супостат в сраженье / в гари пороховой в гари пороховой /но во рту дыра / когда озирался как второстепенный член предложенья /на / щупывающий смысл на краю ура"...)., или об определительной функции генетива ("...Во / глубинке родительного падежа / где кого-чего тихо как / что"…).
…Генделев появлялся в нашем доме примерно так: с порога заявлял "Сначала меня, Мишеньку, нужно хорошенько накормить-напоить" (я бросалась к плите), потом вспоминал, что ему немедленно нужно познакомиться с Сергеем Носовым (или Павлом Крусановым, или Александром Секацким), чтобы сказать, как его тексты ему, мэтру, пришлись исключительно по сердцу (я бросалась к телефону), затем требовал, чтобы я как можно скорее напечатала его новое стихотворение и переслала его Оле Егудиной, Мише Эдельштейну, Володе Соловьеву, Васе Аксенову и далее по списку (я бросалась к компьютеру), после чего обиженно орал, что я неизвестно зачем мечусь как угорелая, вместо того чтобы сидеть смирно и разговоры разговаривать, ибо он только за этим и шел к нам на канал Грибоедова…
Мишины рубашки и галстуки, книжки и купленные на арабском рынке приправы по-прежнему живут в нашем доме… И мы по-прежнему обмениваемся его фразами: "Вчера всю ночь читал Дао-Децзин: / открылись чакры — стыдно выйти в магазин", или "Цвети и будь здорова, / пизда гнезда Петрова", или…

Светлана Друговейко-Должанская,
Санкт-Петербург

...Мишанечка, Мишенька. Мы с ним познакомились не с первого захода. Нас пытался познакомить талантливый поэт и журналист Саша Елин. И как-то сначала не получилось. Он мне подарил книгу Мишиных стихов, там была фотография человека очень странного – с совершено асимметричным лицом, в котелке - такой демон. А потом у Андрея Макаревича мы встретились и с этого момента регулярно пересекались, и как-то сошлись, и постоянно созванивались. И были очень дружны. Мишка умел быть очень-очень близок с совершенно разными людьми. При этом он был настолько щедр и богат своей дружбой, и любил своих друзей, и не позволял им говорить плохо о других своих друзьях....
Он писал очень трепетно, очень серьезно относился к слову. Он мог сказать какую-нибудь глупость, а мог неожиданно сказать вещи колоссально глубокие, мудрые. Мог обидеть походя, а потом ночь не спать, звонить и извиняться, переживать. Но написать глупость он не мог. То, что он писал, всегда было выверено, точно. Это всегда рождалось из груды черновиков, это всегда был праздник – рождение стихотворения...
Мишенька восстановил русский язык, он его спас, он создал, наверное, последние великие произведения в стихотворном жанре. Он был молодой современник Бродского и был очень близок к нему в ту смешную ленинградскую юность азартную, алкогольную, бурную, с драками, со свободой, с ощущение, что Советский Союз никогда не рухнет. Это все было тогда...

Владимир Соловьев,
писатель, журналист, телеведущий (Москва)

(Читать полностью - здесь. Слушать передачу радиостанции "Серебряный дождь" - здесь)

…Гениальный поэт, прекрасный человек, замечательный друг! Умом пытаемся смириться с потерей, а сердце не принимает. И громадная благодарность судьбе за честь знакомства и дружбы. Миша (у меня еще плохо получается сказать "был") необыкновенно умный, тонкий, образованнейший, очаровательный и обаятельный человек, который дарил своей дружбой, теплом и острым словом. Помогал понимать жизнь, человеческие отношения, поэзию и самое себя.
И не будет звонка: "Привет, монголина, я приехал, приходи вечером" или "Привет, приходи - вкусно накормлю".
И жизнь в наших сердцах, в нашей памяти и мысли грустно-теплые.
Пусть будет благословенна твоя память, Мишенька!

Дарья Митина,
Иерусалим

Михаил Генделев, 1977

…Мы с Мишей Генделевым познакомились 10 лет назад и сразу же близко подружились. Как будто долго готовились к этой дружбе. Никакой притирки, усушки, утруски и боя нам не потребовалось.
Наверное, в первую голову, так стало потому, что маленький Генделев был гигантский, огромный, объемный человек. Который обнимал всё вокруг и всех вокруг. В отличие от всех других известных нам поэтов, он не был ни мнителен, ни ревнив – уникальное свойство. Он стоял так высоко, что имел право назвать гения – гением, а дерьмо – дерьмом. Именно что как право имеющий. (А не как книжники и фарисеи, если помните).
Генделев – ни кто иной, как просто великий русский поэт. Номер один после ухода Бродского. И, конечно, никакой там не "создатель концепции русскоязычной литературы Израиля", как написано в неких официальных биографиях. Кто-нибудь видел эту концепцию? Это просто одна из милых мистификаций, которые Мишенька так любил. Дескать, не какой-то там несчастный поэт, а серьезным делом занимаюсь! Концепцию разработал! Точно так же не был Генделев и политтехнологом. Назвать его политтехнологом – все равно, что Микеланджело записать в штукатуры; ведь шарашил же крышу на большом столичном объекте!
Тогда, десять лет назад, Генделев был в чистом виде поэт любви. Прежде – поэт войны. А в последние годы – поэт смерти. Привилегия поэта – точно знать "дату и колокол". И после многих всеизвестных предшественников останется и генделевское: "ах бох ты мой, как мы писали, дачный житель, как наши пальчики писать устали как".
В последние годы Миша мучительно болел. Ему помогали, как могли, многочисленные друзья. Но больше всех – опальные олигархи Борис Березовский и Михаил Ходорковский. Первый оплатил ему операцию в Швейцарии. Второй – дал большой грант в прошлом и последнем, 2008-м году. Это просто так, к слову, чтобы не забыть.
Генделев был не просто поэт. Но и судья. Его суду нельзя было не подчиняться. Теперь судьи больше нет. И появится ли – неизвестно.
Поэты много умирают в последние годы. И продолжат еще умирать. Ни один подлинный поэт не переживет русскую цивилизацию. Так получается, и так получилось.

Станислав Белковский,
политолог, учредитель Института национальной стратегии (Москва)

Михаил Генделев

...Не будет преувеличением сказать, что мы все и всегда подражали ему. Подражали не во всем, конечно, - но зато всегда и мы все.
Каждый находил в нем нечто, чему был не в силах не подражать.
Потому что основная мысль в общении с ним была такая: я тоже так хочу. И буду.
Не завистливое "мне никогда так не" и не надсадное "а я ещё и не так". А именно энергичное "хочу и буду".
Проявиться это могло в чем угодно: одни могли позаимствовать его эксцентричный стиль, другие – звериное жизнелюбие, третьи – трансцендентный ни на чем не основанный оптимизм.
Не уверен, что все это не было частью его художественного замысла. Поэт – он ведь поёт свою жизнь, как стихи, вот он и выпел вместе с ней всех нас – по крайней мере в части этих наших эмоциональных движений.
И теперь мы все - и есть Генделев. Миша оставил нам - нас самих. Таких, какими бы мы без него никак не получились.
Спасибо.

Дан (Дмитрий) Бялик,
Иерусалим - Москва - Киев - Минск

…Генделев для меня - друг-учитель, гуру сочной жизни. Творчество, женщины, еда, алкоголь, юмор, работа, друзья, щедрость - все это Миша умел лучше других.
Он потрясающе точный и желанный пример успешной жизни, такой путь хочется повторить и потом, встретившись с ним другом мире, с гордостью отчитаться: "Мастер, я справился!" И это то, что нам сейчас остается - стараться максимально походить на него во всем, за что мы его любили. И тогда, возможно, мир будет выглядеть почти так же, как при Генделеве - ярко, весело, вкусно.

Виталий Чирков,
журналист, редактор (Киев - Тель-Авив)

...Сегодня ночью, и утром, и сейчас это невозможно осознать - Миши нет.
Мишки, Мишеньки, Поэта, Старика - как только не называли его в этом странном разновозрастном кругу, центром которого он был столько лет.
Ни разу за долгие недели его болезни даже мимолетно не мелькнула мысль о плохом, о том, что он может уйти. Миша и Смерть? Да бросьте, он столько раз потешался над ней, дразнил, играл со старухой в салочки - и оставлял растерянно стоять посреди рубленых строк и бабочек-строф...
Его витальность, и жизнелюбие, и приправленный изысканной желчью оптимизм удивительно сочетались с детской наивностью, отцовской заботливостью, еврейской хлопотливостью. После самой разухабистой пьянки всегда позвонит: узнать ли, как добрались, похвалить ли печеный баклажан, попенять ли, что цыплята были суховаты... Казалось, он учил меня чечевице со шкварками и припущенной тыкве, а на самом деле - делился искусством принимать гостей, наотмашь, безудержно, чтобы ломился стол и негде сесть, чтобы шумно, дымно и радостно. Его дом - московский ли, иерусалимский ли - всегда был и сгустком энергии, и вожделенным оазисом посреди суеты сует.
А еще - он учил слушать музыку стиха, и говорить - не только про стихи, про любое интересное, живое, умное. К нему тянулись, им восхищались, на него ворчали - опять, дескать, видели Старика с сигаретой...
Сегодня ворчать не на кого. Надо просто вспомнить, как он ждал нас - с накрытым столом, графинчиками разного калибра - кому кизиловой? кому ореховой? - и стопкой исписанных листов, с новым и непременно прекрасным.
Надо налить рюмку и обязательно сказать его любимое: "За радость общения, друзья мои! Мы поразительно хорошо живем."
Думаю, он будет рад.

Ольга Ципенюк,
Тель-Авив, Москва

Михаил Генделев

…Сейчас не время для мемуаров и воспоминаний – хихикать от ума и писать "Труды и дни" еще успеем. К тому же, в несколько строк не вместить более четверти века дружбы, а Миша был больше чем другом – он был семьей в том высшем смысле, в каком кровь становится единой духовной субстанцией.
С мертвыми разговора нет. Как-то ему привиделось, что они нас не слышат, ибо зовут их теперь иначе, у них иной, свой язык – потому собственный язык, и другие имена, и другое небо.
В эти горестные дни, "на дне которых тьма", хотелось бы сказать одно: Мишина жизнь, со всем ее внешним хаосом, безалаберностью, пиджаками и галстуками, бранзулетками, пенсне, поездами и самолетами, мельтешением политиков и аналитиков, женщинами, ссорами, квартирами, застольями, друзьями была в той же мере работой искусства, что и его стихи.
В последние годы он раздавал долги, словно спешил исправить то, что некогда натворил по молодости, незнанию или непониманию. Долгов у него более не осталось. Все выполнено и сделано. Он был врачом и оставался отличным диагностом, в последней операции сознательно шел на риск и, проиграв, сознательно (на этом настаиваю) поставил точку. Не сдался, а прекратил страдания. И в этот миг смерти и последней победы жизнь сочинителя стихов и поэта Михаила Генделева обрела окончательную законченность и завершенность.

Сергей Шаргородский,
Иерусалим - Киев

...Миша был крайне мужественным человеком. Он проявил себя таким во время войны в Ливане – я думаю, что в каком-то смысле, он себя так чистил под Лермонтова. Недаром одно из его стихотворений называется "Говорит Михаил Генделев", совсем по-лермонтовски. Когда Миша сильно приболел, то вел себя столь же мужественно. Он был романтической фигурой. И свою романтическую игру он вел с большим благородством. До самого финала.

Мы были знакомы с Мишей больше 30 лет. Когда только приехали, поселились в центре абсорбции в Гило. Однажды я возвращался вечером – вижу Генделева в военной форме, красных ботинках – он уже тогда был военврачом. Миша знал, что форма ему очень к лицу. Для меня же это был шок – после стольких лет увидеть старого, еще по Питеру, знакомого в такой одежке. В совершенно иной ипостаси. Почему-то мне это особо запомнилось.

Александр Окунь,
художник, писатель (Иерусалим)

Ветхозаветная тишина
Сирой полыни крестик
Похоронили поэта на
Самом высоком месте

МЦ

Арсен Ревазов,
Москва - Иерусалим

Михаил Генделев

...С горя тупеешь, невольно лезет в голову идиотское "самый человечный человек". Самый не самый, но Миша был добрейшим, открытым и попросту очень хорошим мужиком, помогавшим искренне и бескорыстно. Я был в Израиле... да никем я не был в Израиле, когда он был ГЕНДЕЛЕВЫМ во всем русскоязычном мире. Держался запросто (и тоже искренне), помогал, помогал реально. Большой литератор и яркая, масштабная личность. Вспоминается Визбор: "Уходит наше поколенье, рудиментом в нынешних мирах"…

Сергей Бавли,
редактор газеты "Спорт день за днем"
(Тель-Авив, Санкт-Петербург)

...Значение Генделева в русской литературе преувеличить невозможно. Пожалуй, он был самым крупным поэтом нашего времени. Он работал с языком так, как скульптор работает с глыбой: создавал из необъятной величины драгоценное и на первый взгляд легчайшее творение. Легчайшее, но весившие тонны.
Всяк текст его тяжел и легок одновременно. Миша знал Тайну, у него был ключ от одной из дверей Русского Языка. Теперь эта дверь закрыта, а перед ней - его книги и брошенные листы с последними текстами. Человек размашистый, широкого жеста, он был чертовски аккуратен во всем, что касалось работы, стихов: уйдя, он закрыл дверь и выбросил ключ скорее всего в Средиземное море, самое на тот момент близкое.
"Любить так любить, гулять так гулять, писать так писать", - вот одна их формул генделевского бытия. Он одухотворял любое пространство, в котором находился. Представить Иерусалим без Генделева невозможно. А теперь уже и Колобовский переулок, где он жил в Москве, да и Патриаршие, где он когда-то обитал, затаили в своих изгибах его вечную тень.
И все же это был Мишенька с Бен-Гилель, там на мансарде собирались и праздновали вместе с ним жизнь его друзья, среди которых он - дурачившийся, готовивший новое чертовски вкусное блюдо, сидевший за шахматной доской - был Пророком.
Это стало ясно не сейчас. Это было известно всегда.
Он умел дружить, умел любить, он знал свое дело - он никогда не писал слабее однажды заданного уровня и время от времени превосходил сам себя. Он любил жизнь, но он за нее нее цеплялся. Не покидает ощущение, что он ушел тогда, когда счел нужным. Навсегда поселился в телефонной трубке его энергичное и ласковое "Здравствуй, дорогой".
Он мог поучать, критиковать, яростно спорить - и при этом Любовь была, пожалуй, основным его свойством. Его хотелось слушать, к нему нельзя было не прислушиваться. Генделев стал мне старшим братом. Он подарил мне 16 лет безмятежного "младшесестринства", в котором можно было быть счастливой, уверенной в себе и все же слабой. Сильным был всегда он.
Спасибо тебе, Мишенька.

Ирина Рашковская,
Германия

...Миша Генделев – одна из ярких фигур нашего русско-израильского мира. Он был удивительно живой и жизнеспособный человек. Человек, который пришел к гармонии. И в конце жизни он напечатал много книг. Последняя его публикация, так уж случилось, была в журнале "Зеркало". В 32-м номере мы напечатали его поэму "Картина".
Миша был был центром. Страстью. Мы разные люди, принадлежали к разному литературному пониманию. Но в конце жизни очень сблизились. В конце жизни…

Ирина Врубель-Голубкина,
литератор, редактор журнала "Зеркало" (Иерусалим)

…Мы как-то сразу понравились друг другу. Заочно, по произведениям. И уже потом встретились в Москве и подружились. Миша был человеком удивительным. Я даже завидовал ему. Его удивительной жажде к людям. У него был почти метафизический интерес к человеку. Он очень был внимателен к людям.
Обычно поэты – это такие мизантропы, махровые эгоисты. У Миши наоборот. Он был тонким, рафинированным поэтом. Московский интеллектуальный цинизм у него сочетался с внимательностью и жаждой к людям.
Когда мы в последний раз виделись, это было в Москве у Андрея Макаревича, говорили о том, что правильное застолье – еда, с любовью приготовленная для друзей, питье, разговор – к сожалению, уходит. Говорили, что надо бы это сохранить говорили. Так вот Миша был хранителем жанра.
Вообще это был мощный поэт, виртуозный. Меня удивляла каждая его строчка. Непредсказуемостью своей удивляла...

Владимир Сорокин,
писатель (Москва)

…Хочется подбирать слова, вспоминая, как Мишка диктовал мне предисловие к книге Тарасовских стихов - "Надблагородный Тарасов"...
Вместо этого сходу вспоминается, как много лет назад он встретил меня, заучившуюся в театральной школе до прозрачности и молвил (добрый фей, не иначе): "Идёмте, покормлю!"
И покормил обедом, как раз был супчик, и писатель из Германии бегал по мансарде, беседуя, и вид на Иерусалим с высоты крыши... и весь остальной Генделев, очень настоящий. И тон такой он задавал вокруг себя, что незачем было становиться на цыпочки, подыскивая слова. А лучше пойти, помыть посуду и прекратить орать тут, лучше возьми гитару в конце концов, хотя не люблю я музыку... "Вилковскую фантазию" хотя бы... а больше всего любил самый трагический романс, который переделывал до изнеможения...
А в конце гулянки мог сообщить трезвым голосом, накормив всех до отвала: "Вы же, сволочи, дрыхнуть будете, а мне с утра - работать".
Именно - писать.
Спасибо тебе, Миша, твой супчик всегда был хорош. Во всех отношениях...
Когда-то я приволокла тебе пародию, прозаическую, - на тебя - был счастлив и благостен, слушая... так я процитирую, ладно? самую суть:
"Так было сказано: одним словом - "Генделев". Двумя словами - "Генделев"! Действительно, лучше не скажешь..."

Марина Меламед,
Иерусалим

...Миша Генделев ушел от нас. Это был великий, системообразующий человек. Поэт, не стоявший ни в каком ряду, умница, весельчак, потрясающий собеседник, гениальный повар. Он умел дружить как никто, он любил людей - не всех, как и положено мудрецу, а умных и красивых. И мы отвечали ему взаимностью.
Нам будет некоторое время не хватать тебя, Мишенька, а потом мы опять встретимся у тебя дома и выпьем уже нездешней водочки, которую ты так вкусно умеешь настаивать на травках-ягодках.
Из немногих подарков, которые мне сделала жизнь, Генделев был одним из самых дорогих.
Спасибо за всё, Миша. До свидания.

Александр Елин,
поэт, журналист (Москва)

...Он был наш Ребе. Тот, который выше, лучше, талантливей. Тот, вокруг которого мы были все, какими бы состоявшимися мы ни были сами по себе.
Он кормил нас своими хлебами. Это были не обеды или ужины, а трапезы. Его стол был алтарем. Мы заходили не поесть, а причаститься. Он смотрел на нас и ерничал. Радовался нашему веселью и рассказывал байки. Это был его вид религии. Мне кажется, он всегда видел в нас паству, галдящую и ссорящуюся ораву ешиботников.
И все мы стояли на этой горе, и смотрели, и чувствовали эту ужасную несправедливость. Как будто забрали наверх любимую игрушку, дарившую столько веселья и счастливых минут. Как будто он оставил нас нам, и мы опять стали старше.
Горечь пройдет, а Миша останется с нами. Мы еще долго будем встречаться как люди заряженные и пропитанные им. Мы все его апостолы, в каждом из нас кусок его света, его радости.

Леня Зиманенко,
Иерусалим

...Его стихи прежде всего поражают технической виртуозностью. И звуковая, и графическая стороны стиха доведены до предельной четкости. Разностопные стихи выравнены на листе не по левому краю, а по центру и похожи на бабочку (и потому больше обычного теряют при цитировании в строку). Но каждая из этих образующих фигурный рисунок строк предназначена для произнесения и построена по звуковым законам. В чтении последнего времени эти звуковые схемы — смещения ударений, повторы, паузы — накладывались на затрудненность дыхания и странным образом становились еще отчетливее.

Григорий Дашевский,
поэт, переводчик (Москва)

Полный текст некролога, опубликованного в газете "Коммерсантъ" 31.03.2009

...Мишка! Мишка... Неужели все закончено?! Ты не ввалишься в квартиру на Фонтанке, с карманами, заполненными "четвертинками" "Столичной" (а может, "Московской"), не сядешь за шахматную доску с Сотниковым, которого уже тоже нет. Не будешь орать на меня за 27 опечаток в первой своей книге "Въезд в Иерусалим", не усадишь с рюмкой коньяка в своей иерусалимской мансарде слушать последние стихи.
Теперь мы будем их читать и слушать сами, без тебя, на вечерах твоей памяти.
Мы будем их читать и слушать...

Эмма Сотникова,
писатель, журналист, (Иерусалим)

...на улице в центре Иерусалима, которую давно уже для себя прозвали ул. Генделева, неприметный дверной проем, бесчеловечно-долгая крутая лестница... пижонская дверь с медной мордой, вставленная немного косо, как многие самоделки в "мансарде"... и, если сидеть внутри, запыхавшийся входящий всегда появлятся вдруг, как черт из табакерки, и хочется сказать "О, кто пришел!".. и всегда приходят, каждые несколько минут... и каждый раз удивительно, как если бы не Миша - хрен бы увиделись... и с периметра вагонных лавок под стеной, командным голосом "так! в холодильнике изумительное жаркое а-ля..." Как он ловко выдумывает размашистые названия своим рецептам... а мы знаем, что просто сброшены в кастрюльку lost and found оставшиеся с позавчера компоненты. Скрипучим голосом резкий выкрик "Прекрати орать!" в самое ухо притихшему сонному гостю... эти его фирменные шалости... выйти к гостям в монгольском халате или в каком другом неописуемом пиратском. И гости эти... "Грильяж на оба ваших зуба" Лонскому, за тогдашними полуденными шахматами... и бутафорские напольные часы с маятником - из излишков паркета... и стол из него... а этот камин. Но чтоб камин, непременно! Музыка всегда в доме, а слова "музыка" он не произносит, обзывает "музЫчкой", скрывая смущение панибратством, как и со Смертью. О которой, если все время болтать, - авось... Вот это мальчишеское, как его в нем много, сабли на стенах, ампир, блин... Но не укладывается в голову - как же теперь... любимая мансарда, набитая книгами и фальшивыми древностями - портал Настоящего в центр Иерусалима, и все имена и лица, которых больше нет в этом Городе, поочередно впрыгивают в кособокую дверь, когда он здесь... А когда его нет?....

Арсен Даниэль,
художник, журналист (Тель-Авив)

...Мы доехали до Иерусалима примерно в одно время. Естественно, что скоро познакомились. Мне кажется, что это произошло в "мерказ клита" Гило на очередной сходке у художника Саши Окуня. Помню, что мы затеяли некий разговор, который довольно быстро перешел в стадию обмена документами и выяснения, когда у кого день рождения и кто кого старше. Уехали оттуда мы вместе, естественно за продолжением праздника. Так, время от времени, мы встречались то у него, то у меня на кухне, где иногда готовили в четыре руки. Но на Бен-Гилель значительно чаще.
Помню, что где-то мы отмечали выход его первого сборника. Оттуда мы перетекли в неве-яаковскую квартиру Генделева. Там были Анри Волохонский, Майя Каганская, Глозманы... Словом, привычный набор того времени. Миша стал ко мне приставать, как мне нравятся его стихи. Надо сказать, что я до сегодняшнего дня не люблю подобные вопросы. Как правило, говорю сам. Ну, я и высказал свои критические соображения, которые у меня тогда были. Помню свою фразу, что нашел в сборнике три отличных стиха, и это для любого автора большая удача. Генделев не простил мне этого пассажа, и напоминал мне его многие годы, когда я окончательно "въехал" в его поэзию, которая, действительно, с годами становилась все лучше.
30 марта утром мне позвонил наш общий иерусалимский друг, ныне житель Ярославля, Лазарь Дранкер, и сказал, что Мишки не стало.
Не стало важного центра кристаллизации русского Иерусалима. Не зависимо от его географического места расположения. Свой Бен-Гилель Миша всегда носил с собой.
Не стало важного поэта в пространстве родной речи, которую мы, также не зависимо от географии, носим с собой, как Миша свой Бен-Гилель.
Не стало друга, с которым, несмотря на редкие в последнее десятилетие встречи, связано так много. И душевное расположение, и молодость, да еще много всякого. Свои люди...
Я подошел к книжной полке, где стоят девять Мишиных томиков, открыл их все подряд, перечитал посвящения, и с удивлением обратил внимание на то, что чем реже мы с ним встречались, тем теплее были его слова.
Видимо, самая душевная встреча нас ждет еще впереди.

Илья Зунделевич,
журналист, художник (Иерусалим – Таллин)

…Генделев удивительным образом сочетал в своем творчестве современность и классику, актуалию и вечные проблемы (кажется, первое актуально-израильское прочтение пословицы про гору, отходящую к Магомету - тоже его). К сожалению, мне не довелось быть лично знакомым с Михаилом Генделевым, но и по стихам чувствуется масштаб личности. Так, как писал он, не писал до него никто, и этим всё сказано.
Поэту трудно знать меру; Генделеву это удавалось. Но настоящий поэт не может, не имеет права соблюдать меру во всём; а Генделев даже меру ухитрялся соблюдать лишь до определенной меры.
Благословен Судия Праведный.

Эли Бар-Яалом,
поэт (Хайфа)

…Я познакомился с Генделевым ещё в Ленинграде, когда нам обоим было около двадцати лет. Мы весьма не понравились друг другу, ну а потом очень близко дружили на протяжении последующих сорока лет. Практически одновременно перебрались из Ленинграда в Хайфу, вместе там пьянствовали (читайте Мишину поэму "Вечернее Пьянство в Хайфе"). Я встречал его в Тверии, когда он приезжал на побывку из Ливана, он очень "весело" рассказывал о том, как он под обстрелом ..., я не смогу пересказать, я не он.
А дальше была долгая жизнь, я грелся в лучах его магнетизма, рядом с ним жизнь становилась ярче, эмоции богаче и водка вкуснее. Эти Мишины качества замечали, наверное, все кто с ним дружил, а он умел дружить как никто и имел огромное количество любящих близких друзей.
А также... Миша Генделев совмещал, органично совмещал, два зачастую противоположных качества, во-первых это особая генделевская эмоциональность, что понятно, не бывает хороших и неэмоциональных поэтов. Но, к тому же, Генделев обладал блестящим рациональным мышлением, на уровне великих мыслителей. Миша был очень умный. К примеру, среди философов, Генделев выделял Гуссерля (Husserl), как наиболее близкого. Я был свидетелем того как Миша легко излагал идеи позднего Витгенштейна.… На мой взгляд, стихи Генделева уникальны, ибо они нерасторжимо включают в себя завораживающую эмоциональность и блистательную многослойную рациональность.
Для меня Генделев творец масштаба Данте. И также как "Божественную комедию", его стихи надо издавать с многотомными комментариями и изучать в университетах.

Михаил Маген,
доктор прикладной математики (Реховот)

…Когда мне позвонила Талька Генделева - дочка Миши, я поняла, что Миши не стало. Звонок прозвучал в половине третьего ночи, и никаких сомнений уже не должно было быть, но я все же по-дурацки спрашивала: "Таленька, что? Что случилось?" Потому что нам никогда не хочется верить в худшее. А смерть - это худшее, что могло случиться с Мишей, потому что в нем оставалось еще так много страсти к этой сумасшедшей, запутанной жизни - между Москвой и Иерусалимом, а еще немножко Питером, а еще столько всего нужно было сказать "сильным мира сего", а сколько еще не договорено, не доспорено, не доедено и не выпито - с нами, с теми, кого он любил и кто любил его. Мы любили его, несмотря на его "вредный" характер: ведь Мишка мог наговорить массу обидных слов, разгорячившись в споре, накричать… И богохульник он был тот еще… Но те, кто любил его и знал, - всегда прощали его. А теперь пришло время нам просить у него прощения. Потому что таковы правила: теперь мы перед ним в долгу. Он оставил нам потрясающее наследство - свои стихи, свою страсть к жизни, к спорам, к шумным застольям. А что остается нам? Мы еще поплачем о тебе, Мишка, но все-таки, вспоминая тебя (а вспоминать будем часто, ведь ты - наша жизнь!), - а вспоминая тебя, будем радоваться - ведь какое богатство ты нам оставил… Я знала всегда, что Миша - настоящий поэт. И таких настоящих, как он, очень мало. Да будет память твоя благословенна, Миша Генделев!

Марина Концевая,
Иерусалим

Михаил Генделев

У Дёмы. Лондон, 20.12.2002
Фото Антона Носика

Еще фотографии

Редакция "Курсора" благодарит всех, откликнувшихся на просьбу поделиться воспоминаниями о Михаиле Генделеве.

Книга памяти дополняется по мере поступления материалов.
Те, кто хочет оставить запись в Книге памяти, могут это сделать направив письмо в редакцию "Курсора".
С благодарностью также будут приняты фотографии из личных архивов, на которых запечатлен Михаил Генделев.

| ССЫЛКИ ПО ТЕМЕ |

• Умер поэт Михаил Генделев