cursor

Свидетели и гении

cursor Все новости, Мнения 0 Comments

Такое редко случается в жизни. То есть – я имею в виду собственную жизнь и те концерты, те музыкальные события, которые ее превращают в истинно жизнь.

Вечер с Израильским филармоническим, с дирижером Лахавом Шани, скрипачом  Леонидасом Кавакосом – такая жизненная редкость.

Иная планета. Радуга , возникающая  над суетой, тривиальностью. Над  обычным музыкальным фоном жизни. Артист Филармонического оркестра в ответ на мой вопрос, хороша ли очередная программа, очень вежливо, но все же решительно сказал, что уровень оркестра, его слава,   достижения не позволяют выбирать средние программы и средних солистов.  «Положение обязывает», — так он выразился. И в самом деле, мировая слава — словно стрелу из лука — запустила поток восторгов, которые падают на коллектив, как манна небесная на евреев, вышедших из Египта.

Второй концерт Дмитрия Шостаковича  до-диез минор, в котором солировал греческий  скрипач  Леонидас Кавакос, сочинение, находящееся на грани мыслимого напряжения. Между жизнью и вечным мраком.  Словно человек решил пойти на крайнюю меру – и только ждет, когда  упадет последняя  соломинка. Она сломает и хребет, и  режим, и сознание.  Великий Шостакович был победителем и жертвой. Власти проехали по его судьбе гусеницами танков своих беспощадных постановлений, затравили кликушеством, автоматными очередями тупых лозунгов. Убили друга, интеллектуала и скрипичного мастера,  маршала Тухачевского. И навсегда  отпечатали на лице Дмитрия Шостаковича  выражение тихого затравленного отторжения.  Душили его музыку. Его музу. И не столь важно, что говорил он в своих ничего не выражающих интервью этот гений – важно, что он говорил – и говорит нам!- музыкой.

Он свидетель. Нестор, который стоял в каждой тюремной очереди. Сидел в каждом бараке. Брел под свинцовым небом Колымы. Об этом  про ту  жизнь, и про всех, которые были, как он,  сказала Надежда Мандельштам: «…в полуобезумевшей, притихшей толпе всегда отыщется свидетель». Второй скрипичный концерт – свидетельство.  Сатира и невозможная¸ надрывная лирика, почти немая речь и отчаянный, застывший крик, ледяная пустыня одиночества – все вложил композитор в зрелое и величественное сочинение. Гениальное. Леонидас Кавакос так его и сыграл.   Гениально. Для того, чтобы оживить, пробудить мысль. Мы живем во время, которое не желает задумываться. Поверхностное время. Все в искусстве стремится к бесконечной, космической, оглупленно-попсовой коммерции. Толпа рулит. Ее раздирают желания. И ей недосуг трудиться душой. Мыслить.  Кавакос – с его стремлением постичь самую глубь, самый философский смысл, самую платоновскую духовность  — выглядит посланником.   Чужестранцем. Мне тут недавно довелось случайно послушать маленькое, очень  ненавязчивое вступление  к концертной российской программе, в котором два, вероятно, довольно далеких от всякой глубины юноши в два голоса в течение нескольких минут  выдали преамбулу  к скрипичному концерту  Шостаковича.  Эти бравые парни  ничтоже не сумняшеся заявили, что трактовка  музыканта, чье выступление они предваряли  (до озноба простенько, без затей, будто это товар,  материя, предмет домашего обихода) лучше, чем трактовка Ойстраха. Я совсем не считаю, что у нас, у каждого не может быть любимых исполнителей. Также вовсе не факт, что в нашей душе, в нашей жизни они стоят по рангам, по калибру.  Ведь каждый человек, каждый слушатель  – уникален.  Просто не надо примитивных оценок. Банальных сравнений. Ойстрах – айсберг. Эверест. И – звезда среди звезд на музыкальном  небосклоне. Ойстрах – один.

Молодой дирижер Лахав Шани выиграл много разных соревнований. У него есть серьезные достижения.  И самое главное, пожалуй, что он стал наследником Зубина Меты на посту музыкального руководителя Израильского филармонического оркестра. Претендентов было много – он получил скипетр.  В программе, а которой я веду речь¸  дирижерское мастерство Шани,  харизма, вдумчивость, оригинальность сверкали¸как россыпь самоцветов. Он переплавил в оркестровые краски восточный жар  и западный шарм. В «Фантастической симфонии» Гектора Берлиоза оркестр дышит от первой до последней ноты как огромный, ошеломляюще прекрасный лес. Единый во всех порывах.  Симфония не распадается на главы¸состояния, темпы. Она рождается и движется неостановимым¸вдохновенным потоком. Все продумано, но чудо сиюминутного живого творчества присутствует. Не только группы инструменов, но и  отдельные  голоса ведут себя, как органические части   музыкальной вселенной. Все хороши – ровные благостные струнные,сияющие  деревянные духовые… Герои и сюжеты, сны, мечтания, бал, на котором происходит программная встреча и диалог героя с любовью,  поля, живущие по мановению верховного главы своей дивной, многоцветной, таинственной жизнью, сцена  эшафота  с барабанным  шагом и сарказмом судьбы, шабаш с подземным гулом и феерическим полетом – все это сделано, проиграно, обозначено так грандиозно, что после накатившего финала, после катарсиса, после всей этой музыкальной невероятной силы трудно перевести дух. И невозможно,абсолютно не удается забыть это впечатление, оно еще долго будоражит,  бродит в крови жарким сиянием, зовет образы и отсветы звуковых картин…

И я вдруг поняла: они рассказали об одном и том же, Шостакович и Берлиоз.  О горечи  одиночества и трагичном  пути души. Об обнаженной душе и  страхе, который дан  нам изначально.  О трагизме и величии человека.   О прошлом и будущем.  Осталось добавить, что мои заметки – бледная тень , облачко,  слова с их ограниченным смыслом.  Музыка может дать очень много, больше, чем мы можем понять.  Пусть так и будет.

Инна Шейхатович

ТЭГИ: